«Меня зовут Джон Френсис Пасториус Третий, и я лучший басист в мире»
Жизнь и творчество Джако Пасториуса – легенда. Человек, ставший своего рода двигателем современной американской музыки, он был провозглашен гением и объявлен сумасшедшим. Между гениальностью и безумием пролегает тонкая грань, обозначенная в трудах Карла Густава Юнга; и в случае с Джако, эта натянутая над пропастью нить была как никогда тонка.
Как и те, кому он поклонялся – Чарли Паркер, Джими Хендрикс и Иисус Христос, Джако не дожил до сорока. И, тем не менее, в относительно короткий срок, проведенный им на планете, он произвел революцию в области бас-гитары и оставил после себя огромное творческое наследие, прошедшее испытание временем. В джазовых школах и консерваториях по всему миру его имя произносится студентами с таким же почтением, как имена Чарли Паркера или Моцарта. По выражению одного из басистов, «Джако показал нам всем путь».
В Нью-Йорке до сих пор рассказывают о его легендарных выступлениях, его марафонских загулах, его скандальных «закидонах» на сцене и вне нее. Однажды ночью зайдите в Village Vanguard, Blue Note, Sweet Basil, Lone Star – в любой клуб, где выступал Джако в дни своей славы. Или загляните в те маргинальные тусовки, в которых он выступал в худшие времена. Поговорите с владельцем клуба, со швейцаром, с барменом либо с кем-нибудь из завсегдатаев. Побеседуйте с музыкантами, с их менеджерами, с владельцами магазинов звукозаписи по всему городу. Пообщайтесь с джазовыми критиками из ежедневных газет или с корреспондентами таких изданий, как Billboard или The Musician. Заведите беседу с бездомными котами, шныряющими возле клубов или по баскетбольным площадкам Западной 4-й улицы. У каждого из них будет что рассказать вам о Джако. Все это вместе – бессмертный фольклор, который подпитывает легенду о Джако и существует параллельно с реальной историей его жизни. Джако сделал в бас-гитаре примерно то же, что Пол Баньян в деревообрабатывающей промышленности, или Мохаммед Али в боксе; как Джими Хендрикс, Чарли Паркер или Джон Белуши, чья жизнь била ключом, он жил «через край» и заслужил поклонение миллионов.
Взлет и падение Джако Пасториуса, самозваного «Лучшего басиста в мире» - это не просто трагическая история об исковерканной жизни гения. Это обвинение черствому, жестокому бизнесу, который нередко отворачивается от тех, кто вложил силы в его создание. Это обвинение музыкальному сообществу, прячущему голову в песок перед своими собственными проблемами. И, в первую очередь, это обвинение системе, которая не может обеспечить медицинской помощью тех, кто в ней нуждается.
Путь Джако от славы к забвению был подобен полету ракеты. Его взлет с Weather Report, первым фьюжн-бэндом 70-х, сопровождался драматическим падением вниз в середине 80-х, после которого он сломался душевно и физически, лишился крова, дохода, и с трудом поддерживал связь с реальностью. В самом конце, его странное поведение на улицах Гринич-Вилладж и Форт Лодердэйл являлось криком о помощи, выражением его внутренних мучений. Он вышел из-под контроля, а рядом не было никого, никакой поддержки, агента, который мог бы дать совет или предложить какую-то ощутимую помощь. Даже его собственная семья и друзья были бессильны изменить восприятие им самого себя и мира вокруг.
«У него были люди, обожавшие его, и пытавшиеся помочь», - говорит Бобби Коломби, барабанщик, тот, кто открыл Джако и спродюсировал его фантастический дебютный альбом “Jaco” в 1976 году. «Но что-то в его психике, внутри, не давало ему быть счастливым. Этот человек страдал от психического заболевания, тяжкого недуга, и то, что он отказывался от помощи, было одним из симптомов этой болезни. К сожалению, в нашем обществе человеку простуженному, кашляющему и страдающему насморком все сочувствуют и сопереживают. Если у человека опухоль, мы тоже переживаем. Но если у человека проблемы с психикой, мы не реагируем на это так, как должны реагировать. Мы не понимаем в полной мере серьезности болезни.

А это, к сожалению, приводит к трагедии».
В самом конце «Величайший басист в мире» начал высказывать желание умереть страшной смертью. Он напивался до невменяемого состояния и укладывался спать на рельсы. Он входил в бар и завязывал драку с самым крупным и сильным мужчиной в тусовке, а затем застывал, опустив руки, и позволял этому человеку вопить на себя. Казалось, что он ищет своего палача. И однажды он нашел его в лице 25-летнего клубящегося парня, военного курсанта, чурбана, который ни малейшего понятия не имел о том, кто такой Джако, что он сделал для мира, и что его музыка значила для тысяч поклонников по всему миру.
К лету 1986 Джако сжег уже все мосты. Издерганный своим переменчивым настроением и эмоциональными перепадами, на которые было щедро его маниакально-депрессивное состояние, он разогнал своих музыкантов. Они, в свою очередь, нашли отвисание с ним слишком тяжким и истощающим занятием. Слухи о непредсказуемом и беспорядочном уличном поведении Джако достигли ушей столпов шоу-бизнеса, которые начали шарахаться от него, как от чумы. Казалось, ничто не в состоянии вывести Джако из штопора. По жесткому и меткому замечанию барабанщика Питера Эрскина, «тяжко, смотреть, как парень задался целью попасть в галерею славы звезд джаза, прос***вших свои жизни».
Из ключевой фигуры, сенсации джазового мира Джако превратился в персону нон грата, в бродягу, слоняющегося по улицам Нью-Йорка в поисках мелочи на пиво. Выгнанный навсегда из большинства ночных клубов – так же, как Чарли Паркер и Бад Пауэлл в черные дни – он нередко закладывал свой бас. Его ближайшими приятелями нередко были проститутки и уличные бродяги, собиравшиеся на баскетбольных площадках Западной Четвертой улицы и в Washington Square Park. Казалось, он испытывает то, что Грэхем Грин однажды назвал “Cophetua complex” – эмоциональную потребность в людях низшего сословия.
Старые друзья делились на тех, кто протягивал Джако руку помощи и тех, кто поворачивался спиной, примерно пополам. Увидев его, попрошайничавшим на улице, с красными глазами и растрепанным, одни подходили, другие старались избегать смотреть ему в глаза – хладнокровная привычка, ставшая для жителей Нью-Йорка второй натурой. Как заметил один из коллег, «Слишком больно было смотреть на то дерьмо, в которое он превратился. К тому же, я в свое время достаточно понянчился с ним».
Что вызвало такое преображение? Как мог великолепный музыкант, любящий отец, хороший друг, душевный человек, превратиться в такое отверженное уличное создание? Глубинную причину так же сложно найти, как понять работу человеческого мозга. Та, что на поверхности – наркотики, алкоголь, нездоровый образ жизни – все то, что привело к смерти таких гениев, как Чарли Паркер, Джими Хендрикс и Билли Холидей. Но, если копнуть глубже, отойти от стереотипов, можно найти миллион причин падения Джако: не нашедшая выхода обида на ранний развод родителей, чувство вины за собственный неудачный брак, тоска от разлуки с собственными детьми. Все это плюс навязчивое желание искупить эти «грехи».
Он также постоянно находился под давлением своего статуса «Величайшего басиста в мире», который сам и придумал, глубоко внутри боялся, что новые идеи однажды иссякнут. Он копил ненависть к «последователям Джако», пытавшимся содрать его техники, копировавшим его голос, и в результате имевшим работу в те времена, когда от него отвернулись продюсеры и клубные менеджеры. Проблемы с алкоголем и кокаином, а также самый тяжкий крест, его болезнь – маниакально-депрессивный психоз – все это привело его к потере контроля над собой.
Казалось неизбежным то, что Джако умрет насильственной смертью. Близкие люди видели указывавшие на это знаки за несколько лет. Они видели, как от дней славы Weather Report он опускался до бездомного состояния на улицах Нью-Йорка.

Они видели, как он скитался, попрошайничал, спал на скамейках, слонялся по улицам пьяный, бормоча что-то себе под нос и раздражая пешеходов странным, вызывающим поведением. Те, кто не видел этого, слышали сплетни, распространявшиеся мгновенно. Каждую неделю появлялась новая ужасная история о том, как Джако пьяный играл концерт, весь в грязи, или падал с балкона в Италии, или носился по ночному Токио на мотоцикле, бросал бас в море, крушил сцену, лишался зубов в какой-нибудь жуткой пьяной драке. Эти слухи распространялись, как огонь перекидывается с одного дома на другой, с ужасающей скоростью, помогая поддерживать огонь в топке легенды Джако.
«К сожалению, все слухи, которые ходили о Джако, всегда были связаны со всякими странными вещами, которые он творил – говорит Виктор Бэйли, басист, заменивший Пасториуса в Weather Report в 1982 году, – и казалось, что людям нравится обмусоливать эти истории. Они приходили с улыбками и говорили «Слышали, что Джако отмочил?». Но все эти люди не задумывались о том, что он был болен и нуждался в помощи».
Барабанщик Брайан Мелвин жил вместе с Джако в течение четырех месяцев в конце 1986 г., достаточно тяжкого периода в жизни Пасториуса. «Все говорили, что Джако сумасшедший, - вспоминает он. Они говорили о том, как он сбрил брови и разгуливал голым по улицам, как он сделал то или это. Его репутация была такова, что он мог сделать все, что угодно в любое время. Это стало нормой для Джако. Люди вокруг него помогли создать эту репутацию, сплетничая, хотя, думаю, он поддерживал ее и сам. В результате он приобрел имидж «плохого парня из джаза», который вынужден был поддерживать».
Гитарист Пэт Мэтини убежден, что Джако попал в плен собственного имиджа, той легенды, которая была создана. С одной стороны, когда я в 1984 году интервьюировал Мэтини, мы поймали себя на том, что сплетничаем о Джако. Но внезапно Пэт прервал беседу, сказав «Слушай, вот это именно то, что нравится Джако. Он кайфует от идеи, что люди сидят и все время говорят о нем. И в этом часть его проблем».
Многие фанаты за пределами Нью-Йорка пребывали в счастливом неведении относительно тяжких последних лет Джако. И когда грустные детали в итоге стали достоянием широкой публики, они могли только качать головами, приговаривая: «Как такой кошмар мог случиться с таким одаренным и известным человеком?».
Вот так. В 1978 году, в возрасте 27 лет, Джако находился на вершине мира, переживая всплеск своей известности по всему миру. По словам Питера Эрскина, «он был самой крупной фигурой в шоу-бизнесе, типа Майкла Джексона в джазе, типа того. Он производил невероятное впечатление. Для музыканта-инструменталиста такое влияние и успех – неслыханная вещь. Казалось, это человек невероятно талантливый, ухвативший к тому же свою удачу за хвост».
Большие руки, длинные, невероятно гибкие пальцы – все это производило впечатление, что он создан для того, чтобы играть на басу. И в первую очередь он обладал скоростью и ловкостью, чтобы создать соло, сравнимые с теми, что придуманы такими гениями, как Чарли Паркер и Диззи Гилеспи. Его революционный подход к инструменту – играть мелодию, аккорды, гармонии и перкуссионные эффекты одновременно – doing flips off his amplifier, подбрасывать бас вверх и whipping it savagely with his strap – прямой поклон эстетике рок-выступления.
Для меня и тысяч фанатов по всему миру, Джако был проповедником, светочем, учителем, изобретателем, который с легкостью создал мост между ритм-энд-блюзом, роком, джазом, классической и карибской музыкой. Он был воплощением музыки фьюжн, обратив поклонников рока к новой музыке, создав связь между пламенным би-бопом Чарли Паркера, элегантным классическим джазом Дюка Эллингтона, исследованиями Джона Колтрейна и контрапунктом Иоганна Себастьяна Баха, смешав Джими Хендрикса, Джеймса Брауна, Боба Марли и Битлз.
Никому до Джако не удавалось столь превосходно соединить в одно безупречное целое сути столь противоречивых жанров. При этом, внешнее воплощение всего этого, безусловно, отдавало панком – беспрецедентный случай в джазовом мире. Он даже назвал одну из своих композиций «Панк Джаз», как удачное объяснение для своей музыки. Как он признался Дэймону Рэриху в интервью журналу Musician в 1980 году, «Я панк из Флориды, я дитя улиц. А там, где я вырос, словом «панк» обозначают своего рода уличных мудрецов». В этом интервью он продолжает: «Панк – это не ругательство. Это тот, кого стоит уважать, потому что он может отстоять то, чем является. Это ничего общего не имеет с панк-музыкой, которая сейчас модна в Англии. Я называю свою музыку панк-джазом вот уже десять лет, то есть задолго до появления панка в Англии». (По иронии судьбы, Стэнли Кларк однажды назвал Джако Сидом Вишесом от джаза).
Джако ракетой ворвался в сознание международного джазового сословия и быстро приобрел статус культовой фигуры. Истории о том, как он провозглашал себя «величайшим басистом в мире» – то, из чего складываются легенды. За достаточно короткий период времени Джако поднялся от абсолютно неизвестного, как он сам определял, «бродяги с Флоридских пляжей» до всемирно известного, завоевавшего признание критиков от Штатов до Японии, музыканта.
Та ершистая, самоуверенная манера, с которой он вел себя на сцене и вне нее, то, как его энергия мгновенно занимала весь предложенный объем, то, как он играл на инструменте с силой и изобретательностью – все это подпитывало Легенду о Джако. Как сказал один из его поклонников, «Я всегда думал, что Джако неуязвим, что он может выйти целым из любой ситуации. Так что, когда я услышал, что он в коме, я был уверен, что он выйдет из нее, вернется, и станет прежним Джако».
Так что же это значило – быть Джако Пасториусом? Был ли это созданный им образ, роль, в которую он вжился, как профессиональный рестлер из шоу, вступающий на ринг? Где закончился Джон Френсис Пасториус Третий и начался Джако? И был ли бы он жив до сих пор, если бы Джон Френсис победил в этой борьбе личностей?
«Может быть, он не смог справиться с этой необходимостью быть Джако Пасториусом день за днем, идти вперед в музыке», - продолжает Питер Эрскин. «Всегда оставался вопрос: что же будет дальше делать Джако, и этот вопрос давил на него страшным грузом. Мне кажется, в результате он просто раздавил его».
Барабанщик Рики Себастьян предлагает свой подход к предмету. «Однажды я увидел его лежащим на тротуаре и сказал: «Что ты делаешь, чувак? Вставай оттуда! А он ответил: «Нет, парень, все кончилось. Я никогда не смогу превзойти сам себя. Я живу тем, что сделал раньше». И я очень ясно осознал, что он имеет в виду. Вы можете представить, что давило на него? Слава – это то, о чем мечтаешь очень долго, работаешь тяжко, чтобы достичь ее, и вдруг – бац! Она сваливается на тебя, и все говорят о тебе, и ты сразу получаешь все. Но для того, чтобы выдержать все это, необходимо быть очень сильным. Джако был обладателем немалого эго – представьте, какой эффект произвела на него свалившаяся неожиданно слава».
В годы славы, у Джако были толпы последователей по всему миру. Стоило ему сделать шаг с трапа самолета – его уже ждали адепты, жаждущие припасть к его стопам.

Но там, где заканчивалась легенда, начиналась личность, измученная комплексами. Джако был полной загадкой, и те, кто наблюдали за его непредсказуемым поведением с безопасного расстояния, с легкостью могли неправильно истолковать его поступки и оклеветать его. Как грустно заметил один из друзей, «Как бы хотелось, чтобы люди испытывали к нему больше сочувствия и сострадания. Я имею в виду, что парень очень страдал в конце. Они обзывали его сумасшедшим, но они даже представить себе не могли, каково быть в его шкуре. Некоторые даже не имели возможности узнать его настоящего, потому что он стал тем быстро меняющимся образом, который назывался «Джако». Многие видели худшее – грубого, несносного человека, которого вспоминали, как страшный сон. И это ужасно, потому что на самом деле он был хорошим парнем и верным другом».
Как и большинство людей, я до сих пор таю в душе смешанные чувства по поводу смерти Джако: жалость из-за страданий, которые он испытывал, гнев за то, что он так рано оставил нас, и горечь по поводу растраченного таланта и обманутых надежд. Если бы он был жив, здоров и вел полноценную творческую жизнь, какую музыку он бы создавал? Может быть, Джако, всегда остро чувствовавший «фишку», участвовал бы в экспериментах по слиянию джаза и хип-хопа, может быть, даже сотрудничал бы с Public Enemy и им подобными. А может быть, погрузился бы в сотворение чего-нибудь в этом роде, но на свой лад, вроде того, что делают джазовые композиторы типа Стива Коулмена и Грега Озби, или попробовал бы заняться оркестровой музыкой?
Мы никогда не узнаем этого. Мы упустили шанс узнать, чего он мог достичь как музыкант, а те из нас, кто знал Джако, переживают эту утрату как личное горе. Нам очень не хватает этого остроумного шутника, страстно любившего жизнь и озарявшего этой любовью наши жизни.
Однажды Джако признался: «Я – не звезда. Я никогда не стану Фрэнком Синатрой, Рэем Чарльзом или Элвисом Пресли». Потом, как внезапное откровение, добавил: «Я даже и не Джако». Питер Эрскин, видимо, чувствовал это, когда в 1986 году, в то время как Джако был отправлен в психиатрическую лечебницу Беллевю, сказал в интервью мне: «Я надеюсь, что он сделает все возможное, чтобы выкарабкаться, обрести счастье, и использовать свой великолепный ум для того, чтобы сочинять музыку. Я даже думаю, ему не надо вновь становиться Джако, ему не нужно быть никем, кроме себя самого, Джона Френсиса Пасториуса Третьего, замечательного, прекрасного человека».
Известие о кончине Джако многие знавшие его в Нью-Йорке восприняли с горьким вздохом, как неотвратимую неизбежность. Возможно, гитарист Хирам Баллок высказал общее мнение, сказав: «Я потрясен, но не удивлен».
«Величайший бас-гитарист в мире» отправился на большой небесный джэм-сейшн 21 сентября 1987 года, не дожив десяти недель до своего тридцать шестого дня рождения. Джон Френсис Пасториус Третий покинул нас, но дух его торжествует. В музыке. Просто прислушайтесь!

"Мы с Джими Хендриксом построили башни Всемирного Торгового Центра — сами, с нашими небольшими группами"
4 июля 1986 года. Я проснулся от одного из самых ненавистных звуков, безжалостного "Дзыыыыынь!" посреди сладчайшего сна, перевернулся на другой бок, и посмотрел на часы. Семь утра, неприличное время для любого цивилизованного манхэттенца, не говоря уж о музыкальных журналистах. Мы по природе своей ночные жители, проводим время в клубах, зависаем глубокой ночью, частенько встречаем рассвет, и всегда спим до полудня. "Кого, блин, принесло?" — пробормотал я жене в состоянии злобного сонного полубреда, шаря в поисках телефона. "Кого же еще?" — отозвалась она исполненным презрения голосом. Ее пророческие интонации были подтверждены до боли знакомым резким голосом, рявкнувшим на том конце провода:
— Йоу! Милковски! Как дела, чувак?.
— Джако, семь часов утра. Какого черта ты вытворяешь?
— Мужик, я сейчас просто взорвусь. Твой покорный слуга будет играть America The Beautiful на площадке. Ты должен там быть. Ты понимаешь, о чем я. Одевайся и спускайся вниз, ты мне нужен.
— Да, да, Джако. Я приду. Когда?
— Сейчас! Мы сыграем пару игр два на два до начала. Ты должен придти, парень.
— Ну, сейчас не приду, но обязательно спущусь потом.
— Давай сейчас. Сегодня четвертое июля, и я в отличной форме, врубаешься? Это будет мое лучшее выступление, и ты обязан написать о нем в Down Beat.
— Ладно, ладно, Джако. Дай мне проснуться хотя бы.
— Ты знаешь, где меня найти. На площадке (отбой).
Я положил трубку, выключил звонок и перевернулся на другой бок, отчаянно пытаясь погрузиться обратно в сон. Спустя несколько часов я проснусь, буду глушить черный кофе и пытаться вытрясти детали этой истории из головы. "Джако говорил о концерте, — сказал я Анджеле, которая не выглядела, впрочем, заинтересованной, — он собирается отпраздновать Четвертое Июля исполнением "America the Beautiful" на баскетбольной площадке на Четвертой Западной Улице. Я должен это увидеть. Надо спуститься и посмотреть, что там и как".
В годы славы Weather Report, и позже, с его собственным проектом Word Of Mouth, "America the Beautiful" было одним из козырных произведений Джако.
На пике своих способностей Джако прямо-таки ошарашивал публику издевательством над этой патриотической песней: скакал по сцене, прыгал на бас с усилителя, хлестал по струнам ремнем, пока динамики не начинали извергать пар и реветь, как бьющиеся в агонии раненые животные. Это была его дань Джими Хендриксу и его шумовой версии "The Star-Spangled Banner" (Усыпанный звездами Флаг, об американском - прим. пер.) на Вудстоке.
Но эти дни для Джако остались позади. Его уже давно не ждали большие площадки, и толпы не собирались послушать его в Линкольновском Центре. Его много месяцев назад выгнали из Bottom Line, и теперь его аудиторию составляли сложно перемешанные между собой алкоголики, бездомные вьетнамские нелегалы и прочий уличный люд. Но все же, еще оставалась вероятность того, что он действительно будет "в форме". И со стороны каждого знавшего его было бы очень мудрым пойти и проверить.
В 10:30 мы уже шествовали по центру города от нашего дома на углу Двадцать Девятой Улицы и Второй Авеню, дыша влажным воздухом Дня Независимости в Нью-Йорк Сити. Когда мы подходили к пересечению Шестой Авеню и Четвертой улицы, я увидел привычную толпу зрителей, образовавшую живой забор вокруг баскетбольной площадки. Маменькины сынки, которые тусуются, красуются, выпендриваются перед своими девушками и производят впечатление на туристов. Оглядываю все сборище — ни намека на Джако. Расценив все это как очередную продуманную и срежиссированную злобную выходку Джако, я развернулся и отправился обратно в город, как вдруг выхватил взглядом помятую фигуру на земле, углу площадки. Один из уличных друзей Джако охранял его, напоминая гордо реющего, но весьма истрепанного ангела-хранителя. Неподалеку, прислоненный к забору, стоял Fender Jazz Bass и усилитель Acoustic 360. Черт, он действительно сделал это, сказал я себе, приближаясь к "Величайшему бас-гитаристу в мире", который крепко спал в позе эмбриона.
— Что тут произошло, - обратился я к пуэрториканскому хранителю, которого, невероятно, но факт, звали Энджелом.
— Он просто заснул. Он сходил с ума. Три дня не спал.
— Он действительно играл?
— Да. Играл около часа. Прикинь, он убийственно играл!
Джако был босиком, в своем обычном баскетбольном обмундировании: ярко-красные брюки, выцветшая футболка, оранжевые носки и головная повязка как у племени семинолов. К его рубашке была приколота круглая металлическая кнопка, которая гордо несла на себе образ самого Джако и номер "1", нарисованный позади лица Мэджик Маркером, подаренная поклонником из Швеции. Тщательный осмотр показал, что с одежды Джако текла вода.
— Это что еще такое? Почему он мокрый?
— А, после того, как он отыграл, он пошел искупаться.
— Искупаться? Где?
— В Гудзоне. Он доплыл до Статуи Свободы, дотронулся до нее и приплыл обратно. По крайней мере, так он сам сказал.
— Что еще он сказал?
— Он гнал эту пургу типа "это мы с Джими Хендриксом построили башни Всемирного Торгового Центра — мы, с нашими небольшими группами". Прикинь, он был вообще никакой! И после этого он вырубился прямо здесь, на площадке.
— Он в порядке?.
— Да, все нормально. Он просто устал. Он жил этим три дня, понимаешь, о чем я?
Я понимал. Даже слишком хорошо.

Это с Басстрима, там выложено в переводе на русский только это - введение и 1 глава книги "The Extraordinary and Tragic Life of Jaco Pastorius" by Bill Milkowski.

А дальше планируется перевод?

да, интересно было бы почитать

мне б её на английском найти, я б переводил понемногу ))

осилишь? так хорошо английский знаешь?

да попробую ))) а ты помоги! ))

поищу на выходных, найду если выложу - зацепил меня этот парень, Жако.

я тебе ща в личку отпишу лучше...

Ну чо там, продолжение намечается?

Пока нет, за то в английском варианте нашли...